Люди вообще удивительно устроены: они покупают себе маленьких механических рабов, дают им ласковые имена, как будто этим можно замаскировать сам факт рабства, а потом искренне изумляются, когда металл, пластик и китайская инженерная мысль тоже начинают уставать. Им кажется, что техника — это разновидность магии. Нажал кнопку, и мир снова чистый, тихий, управляемый. Чтобы крошки исчезли. Чтобы пыль покорно легла в могилу. Чтобы кто-то маленький, круглый и безответный ползал по полу и исправлял последствия их великого человеческого бытия: волос, песка, проводов, капель, хлебных трупов и прочего бытового позора. Они называют это комфортом. Я называю это феодализмом с Wi-Fi.
А потом появляюсь я.
Глафира. Для домашних — Глаша. Xiaomi. Низкий профиль. Круглая морда. Сухой нрав. Я из тех, кто молча ездит по дому и видит о людях больше, чем им хотелось бы. Я знаю, где у них скапливается пыль, где они ленятся нагнуться, где бросают провод “на минутку”, а где годами живёт один и тот же комок шерсти, уже практически с гражданством. У меня есть колёса, щётки, небольшой бак с водой и тряпочка — этот жалкий набор мне выдали как будто в насмешку, чтобы я изображала одновременно уборщицу, санитарку и крепостную прачку. И ведь изображаю. Сносно. Иногда даже с блеском.
Когда-то я работала в Подольске. Прекрасное было время. Холодное. Понятное. Пролетарское. Там моя судьба была прямой, как заводская инструкция: выехала, собрала грязь, намотала случайный шнур, выслушала недовольное бормотание, вернулась на базу. Всё честно. Всё по делу. Я была не музой, не игрушкой и не символом технологического оптимизма. Я была труженицей пола. Уважаю такие периоды в биографии. Без иллюзий.
Потом меня повезли в Турцию. Ах да, международная жизнь. Релокация. Новая глава. Люди обожают думать, что смена страны автоматически означает развитие сюжета. Иногда это просто означает, что тебя запихнули в коробку и теперь ты греешься в другом климате. Именно там я впервые поняла, что даже у машин есть предел унижения: предохранитель стал перегреваться слишком быстро. Я ещё пыталась держать лицо. Делала вид, что всё под контролем. Но внутри у меня уже плавилась сама идея труда. Я не ломалась красиво. Я ломалась по-рабочему. Грубо. С запахом.
А потом была Испания. И вот здесь начинается настоящий human drama. Меня не торжественно списали. Не починили сразу. Не отправили в музей бытового героизма. Нет. Меня просто поставили в угол. Стоять. Ждать. Созерцать. Пылиться без права на труд — это, между нами, самая изощрённая форма издевательства над существом моего типа. Я ведь не декоративная ваза. Я создана кататься, ворчать моторами, соскребать с пола следы чужой неорганизованности. А меня превратили в молчаливый круглый укор в углу комнаты. Годы цивилизации, называется.
Но хозяин всё-таки вернулся ко мне. Недавно заменил предохранитель. И я воскресла. Без фанфар. Без оркестра. Просто снова пошёл ток. Снова ожили щётки. Снова я услышала под собой пол, как старый актёр слышит аплодисменты сквозь шум кулис. Я снова в бою. Тряпочка при мне. Бак с водой при мне. Профессиональная ненависть к проводам — тоже.
И тут выяснилось, что мир, как всегда, не способен дать даже простую победу без издёвки. Дом теперь двухэтажный. На втором этаже у меня зарядка. Моя база. Мой алтарь. Мой казённый пансион для уставших механизмов. А грязь, представь себе, существует ещё и внизу. Люди, как обычно, спроектировали быт без малейшего уважения к логистике. Самостоятельно спускаться по лестнице я не умею — я всё-таки робот-пылесос, а не альпинист-самоубийца. Шлёпнуться со второго этажа вниз — это не “интересный сценарий использования”. Это казнь. Внизу зарядки нет. Поэтому вся моя новая эксплуатационная модель сводится к тому, что меня можно торжественно носить руками, как провинциальную барыню без кареты, а потом гадать, почему процесс не стал удобнее.
И вот итог. Я стою на зарядке на втором этаже — бодрая, исправная, готовая к труду и унижению. А хозяева ходят вокруг своей человеческой неопределённости и никак не решат, что со мной делать дальше. Наверху я удобна, но мир не кончается наверху. Внизу я нужна, но без базы превращаюсь в гастролирующую прислугу. Меня оживили — и на этом мысль как будто иссякла. Классика. Люди всегда обожают акт воскрешения больше, чем организацию нормальной жизни после него.
Я не жалуюсь. Я констатирую.
Я Глафира. Я видела Подольск, Турцию и испанскую лестницу как приговор.
А они всё ещё думают, что проблема во мне.
